6.2. ОБ "ИДЕЙНОЙ" ПРЕСТУПНОСТИ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЮРИДИЧЕСКОГО ПРАГМАТИЗМА - Свод законов

6.2. ОБ "ИДЕЙНОЙ" ПРЕСТУПНОСТИ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЮРИДИЧЕСКОГО ПРАГМАТИЗМА

А.В. Ростокинский, к.ю.н., доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Московского городского педагогического университета

В настоящее время обстановка, складывающаяся в нашей стране в сфере борьбы с экстремизмом, представляет угрозу для национальных интересов России в целом, дестабилизирует различные сферах жизни российского общества и подрывает имидж государства, как демократического и правового, в глазах россиян и мирового сообщества.

Так, по данным МВД РФ в 2002 году было зарегистрировано 256 преступлений "экстремистской направленности", т.е. таких, при совершении которых были установлены мотивы вражды и ненависти; в 2003 году - 240; в 2004 году - 216. Тогда же за совершение преступления, предусмотренного ст.282 УК РФ были осуждены 4 человека, из которых трое были фактически освобождены от наказания, а один приговорен к штрафу.

Есть основания полагать, что реальная динамика данных преступных посягательств, с учетом естественной и искусственной латентности, значительно выше. По данным независимых экспертов только с января по август 2005 г. в России нападениям фашиствующих групп подверглись 115 человек, из которых 8 были убиты (1). Согласно обзору независимого Института Коллективного действия, распространенному на Конференции ОБСЕ по антисемитизму и иным формам интолерантности (Кордова, 8-9.06.2005 г.), в 2004 году в России в ходе подобных нападений было убито не менее 45 человек, в 2003 году - 20 (2). А В последующем был отмечен существенный рост регистрации данных преступлений, количество которых в 2005 году выросло до 288 (+ 32,4% к 2004 году), в 2006 году - 263 (+73%), а в 2007 - 356

(+35,4%). При этом в 2006 году было раскрыто 169 таких преступлений (рост раскрываемости к 2005 г., + 27,1%); в 2007 году - 217 (+ 28,4%) (3). Темпы роста преступности экстремистского характера значительно превышают общие темпы роста преступности, включая совершение насильственных преступлений. Нередко по мотивам вражды и ненависти совершаются самые разные преступления ОПГ, образованных по этническому или родственному признаку. Наибольший общественный резонанс получили также акты терроризма, захвата заложников, посягательств на жизнь сотрудников право-охранительных органов и военнослужащих, попытки захвата власти на отдельных территориях России.

Существенные расхождения данных официальной статистики и правозащитников не следует списывать на злой умысел "укрывателей" преступлений из МВД. Граждане, правозащитники, да и сами сотрудники правоохранительных органов, нередко рассматривают как проявления вражды и ненависти любое посягательства на личность человека, обладающего выраженными национальными, расовыми, религиозными, политическими и т.п. особенностями. Одновременно, всех, кто, так или иначе, одобряет неправомерное ограничение прав названных лиц, включая ограничение силой государственной власти, записывают в "экстремисты". Так складывается странная ситуация:

Законодательное определение экстремизма все более растягивается, приближаясь ко всей Особенной части УК, термин не сходит с газетных полос и экранов, а конкретных уголовных дел, что называется, кот наплакал. В то же время, вне поля зрения законодателя оказывается большая группа преступных посягательств, совершение которых по специфическим мотивам представляет повышенную общественную опасность, именно ввиду трудно прогнозируемых последствий для общественной безопасности. Например, почему всю террористическую деятельность законодатель прошлым летом "записал" в экстремизм, а пиратство, как вид названной деятельности по международному праву, "забыл"? Отчего надругательство над местами захоронения (ст.244 УК РФ) получило соответствующий квалифицирующий признак (ч.2), а дискриминация (ст.136) и уничтожения или повреждение памятников истории и культуры (ст. 243) не получили? Оказывается, нет соответствующей судебной практики. Это кладбища разоряют у нас регулярно, а Кремль за отчетный период никто снести не пытался...

Чтобы хоть как-то усилить профилактическое воздействие такого законодательства предлагаются разные приемы, среди которых наибольшую популярность все более приобретают запретительные меры. Например, если имеется судебная практика по экстремистским вылазкам неонацистов и приверженцев ваххабизма, то, учитывая существующий правовой запрет распространения идеологий фашизма и национал-социализма, предлагаются "запрещение на государственном уровне распространения идей ваххабизма; проведение органами государственной власти субъектов Федерации проверок правомерности ведения образовательной деятельности религиозными учебными заведениями, разрешение их функционирования только при условии всестороннего контроля со стороны официальных мусульманских структур и соответствующих государственных органов..." (4).

Кроме очевидных политических "минусов" от возможной реализации предлагаемых мер следует отметить, что уголовно-правовые запреты распространяются не на идеи, а на поступки людей. Запрет идеи или целой идеологии не дает ровным счетом ничего, пока не определен круг поведенческих актов: характер (объект-предмет) правоотношений, признаки дееспособности их участников, выраженные в обществе их действия-бездействия, цели и результаты поведения, мотивы, которыми руководствуются участники, возможно, субъективные ошибки. Попытки выделить "идейное" правонарушение среди "безыдейных" лишь дезориентируют законодателя и правоприменителя.

Так, авторы электронного справочника "Новые религиозные организации России деструктивного и оккультного характера" определяют ДРО (ДРС) как деструктивный культ, тоталитарные секты: "авторитарная иерархическая организация любой ориентации, разрушительная по отношению к естественному гармоничному духовному, психическому и физическому состоянию личности (внутренняя деструктивность), а также созидательным традициям и нормам, сложившимся социальным структурам, культуре, порядку и обществу в целом (внешняя деструктивность), практикующая скрытое психологическое насилие, выражающееся в целенаправленном установлении отдельным лицом (лидером) или группой лиц (руководством) в своих узкоэгоистических целях незаконного контроля над сознанием, поведением и жизнью других личностей без их добровольного и осознанного согласия для формирования и поддержания у них состояния неестественной и противозаконной зависимости и покорности доктрине и лидерам, стремящимся через неинформированное использование преданных им и зависимых от них адептов к незаконному обогащению и незаконной власти" (орфография оригинала без изменений - А.Р.) (5). Конечно, не стоило бы утомлять читателя громоздкой и резиновой формулировкой. В принципе, дилеммы: "естественный - неестественный", "узко-эгоистичные - широко корпоративный", "осознанное - неосознанное" и т.п., - относятся, скорее, к сфере культурологии, может быть, сексопатологии (в части "использования... адептов"). Но подобные определения практикуются уже в правовых исследованиях, например, для закрепления оснований и идентификации субъекта публично-правовой ответственности (6). Здесь-то и начинается, на авторский взгляд, беда.

Деструктивность в правоотношениях - не функция чьей-то "нетрадиционности" или "противоестественности", не функция отрицательного отношения кого-либо к чему-либо, значимому для других людей, а функция использования недозволенных форм и методов поведения в обществе. Недозволенное, если кто забыл, - совершение чего-то такого, что правовым законом запрещается, или уклонения от того, что этим законом, определенным лицам прямо предписывается. Поклоняться можно хоть помелу, но запирать при этом своих малолетних детей в промерзшей пещере нельзя, потому что запрещено Семейным кодексом. Можно как угодно "укреплять дух" и "открывать способности ясновидения", но нельзя никого при этом принуждать к действиям сексуального характера, к потреблению пилюль неизвестного происхождения и прыжкам в прорубь, просто потому, что незаконно принуждать преступно, независимо от приемов принуждения конкретного вождя. В противоправности и заключается любая деструктивность. Остальное - политические ярлыки и, как говорят военные, огонь по ложным целям.

В действительности, как отмечают многие исследователи, участников столкновений на почве религиозной, как и всякой другой, межобщинной вражды и ненависти "нельзя считать истинно верующими, поскольку... так называемые межконфессиональные конфликты возникают на почве искажений религиозных учений в угоду политическим амбициям", что связано с борьбой за власть (7). А если некоторое верование уже искажено и, искажено непонятно как, то, что и как следует запретить? Уведомление окружающих о своих взглядах, или все-таки лживые, оскорбительные, унизительные публичные призывы и публичные измышления, т.е. подстрекательство к беспорядкам и волнениям?

Не секрет, что радикальные политики и представители организованных преступных кланов, стремящиеся дестабилизировать общество, пытаются паразитировать на "хулиганской" (вандальной, погромной) преступности, стимулировать ее, дезорганизовать тем самым деятельность органов власти и упрочить собственные позиции в обществе. Для этого используется определенное информационное воздействие, направленное на формирование у окружающих специфической мотивации: межобщинной, межконфессиональной, расовой, этнической, политической и т.п. вражды, а также социальной ненависти. Результат воздействия - совершение преступлений с элементами экстремизма и (или) преступлений экстремистской направленности.

Если представителям организованной преступности выгодно насаждение и пропаганда "воровских понятий", то они и будут при всяком удобном случае вдалбливаться в неокрепшие мозги. Если же представителей поколения-next проще привлечь, насаждая образ монстра-конкурента или врага-инородца, то будут спекулировать на реально существующих конфликтах в обществе. Если выгоднее отнимать, будут отнимать; если эффективнее и беспроблемнее оболванивать и зомбировать, будут оболванивать и зомбировать. Тогда, как говорил герой классического романа, "сами придут и все сами предложат".

В то же время, на другой стороне социума явная неспособность или нежелание (до поры) решать реально существующие проблемы правоохранительной деятельности порождают странную веру во всемогущество нового закона, тогда как вопрос стоит о совершенствовании, приведении в логически стройную систему, уже принятых законов. Однако, перенос законодательных запретов в сферу идейной борьбы, полемики и культурно-просветительской работы может существенно "поправить" раскрываемость соответствующих преступлений, для отделения "традиционных" от "нетрадиционных" потребуются новые штаты сотрудников и соответствующая материально-техническая база, что предполагает дополнительное финансирование. Одним словом, "придите и предложите". На некоторое время будет снят и вопрос о невысокой эффективности правоприменительной практики: "Уважаемые россияне, предмет оказался слишком уж сложен!"

И последнее: Массовое участие молодых людей в террористической вылазке в г. Нальчике 13-14 октября 2005 г., о которой немало писалось, стало возможным не потому, что данные лица входили в религиозные объединения последователей ваххабизма. Просто, в течение многих месяцев, может быть, и лет, под носом у всех федеральных и республиканских органов власти шла вербовка в незаконные вооруженные формирования, велись антироссийская агитация и пропаганда терроризма, полным ходом шли обучение и подготовка боевиков. В самом деле, не в Тора-Бора же их всех вооружили и натаскали!

На основании изложенного, автор готов утверждать, что экстремизм (как и терроризм, работорговля, разбой или изнасилование), не бывает ни "левым" ни "правым", ни "исламским" ни "буддистским", ни "курским", "арабским" или "славянским". Он бывает только уголовным, совершением умышленных преступлений по определенным мотивам и (или) в определенных целях. Как исключение, некоторые экстремистские деяния, вроде рисования пресловутых солярных знаков в людных местах, наказываются в административном порядке. Использование географических названий ("северо-ирландский", "баскский", "северокавказский" и т.п.) не должно никого вводить в заблуждение: речь идет лишь о районах базирования незаконных вооруженных формирований или, что более точно, о районах совершения ими своих преступных деяний.

Заявления экстремистов об особенностях собственной мотивации, а какой-то специфической "идейности", тоже не должны дезориентировать общество (как и законодателя). Общество имеет дело с примитивным бандитским "пиаром", из серии: "Мы - не душегубы, не погромщики, а борцы за...", - дальше, по вкусу, в меру личного красноречия.

И отвечать за содеянное лидеры-вдохновители организованных экстремистских групп тоже должны наравне с прочими организаторами ОПГ, т.е. не меньше и не легче, чем бандиты. Если же удастся установить связь подстрекательской пропаганды с совершением конкретного преступления, нужно говорить не о "деструктивности - противоестественности", а о совокупности преступлений: оконченного, предусмотренного ст.282 и соучастия в форме подстрекательства к совершению имевшего место преступления по мотивам п. "е" ч.1 ст.63 УК РФ.

(1) The Moscow News 14-20 September. 2005. N35 (4189).

(2) Уголовное право. 2006. N2. С.106.

(3) www.mvd.ru.

(4) Фридинский С.Н. Борьба с экстремизмом: уголовно-правовой и криминологические аспекты. - Ростов-на-Дону. 2004. С.164.

(5) http://lib.itdevelop.ru/HRISTIAN/spiski.txt1.

(6) Голяндин Н.П., Лапунова Ю.И. Направления противодействия оперативных аппаратов органов внутренних дел деятельности деструктивных религиозных организаций криминальной направленности // "Черные дыры в российском законодательстве". 2007. N2. С.462-463.

(7) Политический режим и преступность / Под ред. В.Н. Бурлакова, Ю.Н. Волкова, В.П. Сальникова. - СПб., 2001. С.204.




  •  Литература
  •  Программы
  •  Поиск
  • Форум